ЛУЧШАЯ ИЗ ЖЕНЩИН

Годы с Татьяной Александровой

1 2 3 4

1
«Кто лучшая из женщин?» – как-то спросила Таня. «Ты!» – радостно отозвался я. Таня отмахнулась от комплимента: «Я серьезно говорю. Лучшая из женщин – та, которая уважает других женщин. Уважает их талант, ум человеческое достоинство. Без тени соперничества, ревности, зависти».

Татьяна Александрова

Такой была и сама Татьяна Александрова. А лучшими из женщин, каких она встретила на своем пути, были ее няня Матрена Федотовна Царева и руководительница детской художественной студии Татьяна Александровна Луговская. Почти неграмотная поволжская крестьянка образовала ее душу, а театральная художница из старой интеллигентной семьи, дочь прекрасного педагога, сестра поэта Владимира Луговского, жена драматурга Сергея Ермолинского, друга Михаила Булгакова помогла развиться ее таланту. Потом Татьяна Александровна написала прекрасную книгу о детстве «Я помню», и мы с Таней были ее первыми слушателями.

Таню всегда поражала несоизмеримость вклада женщин в народную культуру (песни, сказки, массовые праздничные действа, узоры и т. д.) и в культуру городскую, книжно-музейную, где до последнего времени было так мало женщин-художниц, писательниц, ученых. Ее любимейшим прозаиком была умница Джейн Остин, чьи романы, особенно «Гордость и предубеждение», она перечитывала без конца. В последний год своей жизни Таня подружилась с поэтессой Мариной Бородицкой, переводившей английских поэтов, и мечтала вместе с ней переложить на русский язык сочинения Джейн Остин. Она уже успела закупить для этой цели английские издания.

А из художниц любимейшей была Елена Дмитриевна Поленова. Еще школьницей в эвакуации, в Ярославле, Таня раздобыла единственную монографию о сестре великого Поленова и не расставалась с этой книжкой всю жизнь. Живя в Поленове, Таня внимательнейшим образом изучила каждое из хранившихся в музее ее произведений и прочла все, что можно было о ней прочесть. В работах Елены Дмитриевны ее привлекало сочетание реальности со сказкой: вот-вот из-за этих березок выйдет какое-нибудь прелестное сказочное существо, например, Аленушка или Василиса Премудрая, а «Война грибов» вдруг прекратится, и все ее персонажи, став обычными грибами, займут положенные им места в лесах и рощах. Елена Дмитриевна иной раз, как средневековые книжники, по-своему переписывала текст, из которого как бы сами собой возникали рисунки, она подбирала для себя и обрабатывала полюбившиеся ей русские народные сказки. Таня решила пойти еще дальше. Она придумала маленьких домовят и лешиков. А Бабе-Яге в добавление к избушке на курьих ножках, повергавшей хозяйку и ее случайных гостей в мрачноватое расположение духа, выделила еще и нарядный пряничный Дом для хорошего настроения, – в нем и сама Яга делалась радушной хозяйкой, и гостей не только не ели, а, наоборот, изо всех сил закармливали и баловали. И уж если в банях жили домовые-банники, в сараях-сараяшники, а в конюшнях – конюшенники, то почему бы в собачьей конуре не жить конурнику Нефеду Жучкину, собачьему домовому?

Быть настоящей женщиной – для Тани это значило еще и быть продолжательницей тех, кто по-своему, по-женски, творили народную (очень щедро!) и мировую, так сказать, авторскую культуру (пока, с ее точки зрения, до обидного мало).

Она не любила жаловаться. Не любила говорить о своих бедах и болезнях. На вопрос: «Как поживаете?» неизменно отвечала: «Замечательно!» У некоторых это вызывало зависть. Таня не выносила формализма, скуки. «А зачем я здесь?» – вдруг спохватывалась она на каком-нибудь собрании или методическом совещании в Педагогическом институте или во Дворце пионеров и старалась незаметно пройти к выходу. Но не заметить эту большую сияющую женщину было невозможно.

Она любила смеяться. За день происходило и говорилось много такого, что ее радовало и забавляло. И соседка, жившая за стеной, пожаловалась в парторганизацию на то, какую богемную, разгульную жизнь ведет эта художница: с чего бы ей, на трезвую голову, так смеяться? Но Таня улыбалась даже в свои последние дни на земле. «Чему улыбаешься?» – спросил я. «Не просто улыбаюсь,– с трудом шевеля губами, прошептала Таня. – Смеюсь. Замыслы… Такие потешные!»

«Таньнаташа» – называли ее и сестру-близнеца в детстве. Так и говорили: «Таньнаташа выйдет?» Сколько себя помнили, обе девочки рисовали. Ну а сказки сочиняют все дети. Каждая их игра, как утверждает Чуковский, есть материализация сказки. Потом это проходит. Но у Тани не прошло. В одном из рассказов о детстве она пишет, как сестры усаживали свою няню Матрешеньку читать им по складам любимые сказки, но прежде требовали, чтоб она подтвердила: лягушка и на сей раз станет царевной! В другом рассказе она вспоминает, как во дворе на Большой Почтовой, своей малой родине в Москве, она сочиняла для подружек сказку про принцессу, которая любила и берегла всех маленьких: жуков, гусениц, бабочек, а потом они ее спасли, и как принцесса обманула врагов, ворвавшихся в ее замок замерла неподвижно среди статуй, и ее приняли за статую.

Рисовали сестры и в эвакуации, в Ярославле. В изостудии при Дворце пионеров. Наташин рисунок в войну даже в «Пионерке» напечатали. А в Москве они вместе пришли к Татьяне Александровне Луговской. Она часто вспоминала, как увидела за дверью своей изостудии двух одинаковых девочек. Наташа поступила в Архитектурный, Таня – в Институт кинематографии. На одном из экзаменов она провалилась, но год не пропал даром, – она занималась в изостудии у Тышлера, который любил и чувствовал сказку, особенно театральную. А еще Таня любила рассказывать, как однажды их с Наташей курсы случайно оказались в один и тот же день на практике у Останкинского дворца. Незнакомый преподаватель подошел к Тане и сказал: «Так-так. Решили утопить архитектуру в пейзаже? Ну что ж, продолжайте». А к Наташе подошел Танин профессор Юрий Пименов: «Не слишком ли подчеркнута архитектура? Ладно, продолжайте!» Влияние фантазера Тышлера причудливо сочеталось в Таниных работах с влиянием певца Москвы и москвичей Пименова.

Я знал Таню 25 лет. И только через 10 лет осмелился признаться ей и самому себе, что люблю ее. 15 лет мы прожили вместе.

Помню, в первые дни после нашей женитьбы мы шли под серым моросящим небом, и вдруг она сказала: «Посмотри, как красиво!» И верно. Я часто проходил по этой улице в гораздо лучшую погоду, но такой красоты никогда не видел. «А все держит вот эта женщина в красном плаще, – пояснила Таня. – Смотри, смотри, пока она не свернула за угол». И я увидел крохотную далекую фигурку, на которой в это мгновение и впрямь держалась красота улицы. Не этому ли она училась у Пименова?

А однажды на подмосковной Десне мы любовались отражением в реке освещенного дома, и Таня вдруг вспомнила, как у Гоголя русалки выходят со дна сквозь отраженные окна… И я словно бы увидел их.

В 1975 году в Тарусе Таня показала мне школу, где размещались студенты ВГИКа, проходившие практику. «Здесь ко мне перестали серьезно относиться, нахмурилась она. – Как-то я сказала: «Смотрите! Как красиво! Розовый поросенок на зеленой траве!» С тех пор про меня и мое искусство так и говорили: «Ну, Таня… Это же розовый поросенок на зеленой траве!»

Акварель Татьяны Александровой

Между тем этот розовый поросенок на зеленой траве мог «держать» всю прелесть летнего пейзажа, как «держала» ее в дождливой Москве женщина в красной накидке. Розовый поросенок на зеленой траве – это же и вправду красиво! И сколько в этой картине доброты и нежности. Но времена были такие, что нежность и доброта звучали либо как вызов, либо как предмет для насмешки. В 1977 году в Челюскинской, в Доме творчества художников, где Таня (единственный раз в жизни!) провела за работой в литографической и офортной мастерских целый «заезд», два месяца, была отчетная выставка. На Танином стенде с литографий и офортов смотрели детские и юношеские лица, сидел на пне домовенок Кузька, занесенный из привычного дома в неведомый лесной мир, и тот же Кузька спал в кроватке под лоскутным одеялом, в головах кровати была надпись «Спокойной ночи!», а в ногах «Доброе утро!» Доброта тут же была замечена комиссией и отмечена ею. «Хочется пожелать Татьяне Ивановне, – произнес председатель – большей беспощадности к ее героям!» Да-да именно так и было сказано! Беспощадности к кому. К детям? К молодежи? Лев Токмаков не вытерпел, произнес целую речь в защиту доброты. Мне тоже в те же годы приходилось слышать от официальных ораторов, например, такое: «Хочется видеть рассерженного Берестова». Речь шла о стихах для малышей. С какой стати я должен на них сердиться? Мало ли они видят рассерженных родителей, воспитателей, прохожих, соседей? Владимир Амлинский ответил докладчику: «Видел рассерженного Берестова. Ничего интересного».

Акварель Татьяны Александровой

Здесь, в Тарусе и в Поленове, Таня стала, так сказать, мастером зеленого цвета. Ее однокурсник Михаил Скобелев сказал, что это пристрастие ей повредило, зеленый цвет хуже всего воспроизводится в репродукциях. Но зеленый цвет с его оттенками занимал ее все больше и больше. Как-то Таня с этюдником переправилась из Тарусы на другой берег Оки и направилась в Поленово. Музей был закрыт, выходной. Расположилась около него с этюдником. Подошел белобородый человек в белой рубахе навыпуск, директор музея Дмитрий Васильевич Поленов, сын художника. Таня и ее этюд пришлись по душе этому строгому, сдержанному человеку. И Дмитрий Васильевич провел Таню по тихим комнатам отдыхающего музея. Таню заинтересовало, почему Поленов и его ученики так редко писали летние дневные пейзажи. Оказалось, и старые мастера не очень любили писать июльскую зелень. И тогда Таня стала писать именно летние пейзажи. На одних был контраст зелени берез и елок. На других зеленый сумрак царил среди ржавых хвойных стволов, а на переднем плане возникали то молоденькое деревцо, то цветок.

Впрочем, было время, когда Таня вообще отошла от пейзажной живописи. «А зачем это? – говорила она. – Ну, станет одним пейзажем больше. Это же простое умножение материального мира, никакой духовности, никакой сказки». Но в 1973 году, когда мы на целый год переехали в Поленово, Таня, посмотрев на любимые пейзажи в музее и на изуродованные взрывами добывателей песка или камня берега Оки, резко переменила мнение: «Я поняла, для чего нужны пейзажи! Когда-нибудь по пейзажам великих художников будут восстанавливать природу». А еще в пейзажах со временем начал слышаться голос красоты, такой хрупкой перед нынешней техникой, тихий голос, обращенный к человеку: «Пощади!»

«А зачем это?» Любимый Танин вопрос до сих пор нет-нет да и придет ко мне словно из глубины души. Как-то я прочел Тане стихотворение о раннем детстве. «А зачем ты это написал?» сдавленным голосом спросила она. Выражение ее лица было прямо-таки трагическим. «Видишь ли, Танечка, я хотел сказать то-то, то-то и то-то». Таня сразу повеселела: «Ты, бы это и сказал!» Так я расстался с подтекстом.

Но и мои стихи, как она сказала, еще задолго до нашей женитьбы повлияли на нее. Она стала писать не пейзажи, а то, что она называла «микропейзажами». Например, на белом или желтоватом листе бумаги – изумрудно-зеленое зубчатое пятно, а в нем, как в кристалле, тоненькие лиловые колокольчики. Кусок зеленого луга, перенесенный на бумагу. Своих учеников Таня убеждала писать так, чтобы еще издали, на стене, работа привлекала зрителя просто прелестью яркого пятна, пусть на нем пока ничего не разберешь. («Этому можно учиться у абстракционистов», – произносила она крамольные для того времени слова.) А подойдешь и увидишь в красивом черном пятне цветущую таволгу, в изумрудном колокольчики. «Я думала о твоих стихах, когда писала микропейзажи, – говорила Таня. – От них должно быть такое же впечатление, как от стихов». А еще в них, по ее мнению, должен был слышаться голос: «Не повреди! Пощади!»

Акварель Татьяны Александровой

В Поленове и Тарусе она решительно перешла от микропейзажей к тому, что в разговоре с Иваном Киуру и Лолой Звонаревой назвала портретами цветов (так их окрестил Иван Киуру). Она сочетала принцип восточной, вернее дальневосточной живописи, японской, китайской и корейской, который так близок именно авторам «танка» и «хокку», с русской натурной живописью. Первым таким портретом цветка был портрет поленовской фиалки. А потом в тарусских перелесках она писала желтые первоцветы, которые мы в детстве называли баранчиками. Она их называла «первоцветы Дюрера», ибо Дюрер первым написал «портрет» этого цветка. День был холодный, у Тани стыли руки, я разводил костерчики на тропинках, чтобы она могла подержать пальцы над огнем. Цветы она никогда не рвала, букеты писать не любила. Неохотно взялась даже за букет васильков, которые я в Поленове принес ей в середине ноября. Но за ночь выпал снег, и Таня написала этот летний букетик на фоне свежего снега.

Самые лучшие цветы и даже грибы, которые никто не будет брать, чтобы все их увидели, по ее мнению, должны расти у тропинок. Прекрасная вещь – тропинка: сколько народу прошло, а ничего не затоптано, кроме этой узенькой тропки. У нее и комиксы для детей были про то, как надо беречь пригородные цветы, а в ее фантастической пьесе «Воздушные шарики» инопланетянка берет с собой на планету, где много всякой живности (она так и сыплется с веток), очень широкую шляпу, только бы не наступить, не раздавить, не повредить.

У ее цветов есть индивидуальность, есть свои характеры – это именно портреты. Наверное, Таня давала каждому из этих цветов не родовое или видовое, а личное имя, подобно тому как герой ее повествования маленький Лешик, сын старого Лешего, знает по имени каждый куст, каждую сосну и березу в огромном лесу. «А как же? Иначе они откликаться не будут!» На посмертных выставках в Доме детской книги в Москве и в Ленинграде (они назывались «Портрет цветка, портрет ребенка») дети рассказывали, какой характер у каждого из нарисованных Таней цветов, и сочиняли про них сказки.

С ней никогда не было скучно. Поездка по делу в метро и автобусах с несколькими пересадками, а Таня довольна: «Давай отнесемся к этой поездке как к путешествию. Вот сейчас, пока едем, будем смотреть только на людей и на то, что и как эти люди держат». Это было одно из самых захватывающих путешествий в моей жизни! А потом мы глядели только на шапки. Бог мой, чего только не нахлобучивают на головы! «А теперь давай смотреть только на губы и глаза», – предложил я. «Что ты! – ответила Таня. – Ты сразу устанешь. В них такое огромное содержание!»

А в Ленинграде она в одну из поездок больше всего смотрела на крылатые существа, изображенные на домах, в рельефах, статуях, на всех этих ник, амуров, ангелов, муз, гениев и меркуриев. Я был занят своими изысканиями в Пушкинском Доме, а Таня таким вот образом развлекала себя. Вывод был такой (я записал ее слова): «Если б люди летали, как изображенные ими ангелы, гении, победы, у них был бы совсем иной характер». Уверен, она могла бы точно изобразить этот характер.

Вот еще ленинградская запись: «Летний сад. разглядываем статуи. Рядом с ними таблички с краткими пояснениями. У статуи «Юность»: красавица с тамбурином и сидящей у правой ноги мартышкой. Таня в Ленинграде все время вспоминает юность (она была тут ровно 30 лет назад): «Ну вот, видно, что юность прекрасна, как эта девушка, и неразумна, как эта мартышка»… А потом сидели среди густой зелени, в гармонии, в покое перед Вертумном и его женой Помоной и дремали. Тане понравился старик «Закат» с текучими чертами печального лица. Мальчик мимоходом воскликнул: «Какое лицо!» Таня заметила, что у здешних статуй другой тип красоты, ножки, не знавшие, что такое спорт… Пруд весь в птичьих перьях. Пара лебедей стоит на травке на противоположных берегах, видно, это они тут поссорились и подрались. В пруду утки, над ними чайки, у самой воды голуби, воробьи. На Цепном мосту встречаем юного негра-студента, и вдруг все становится старинным, словно мы переселились в XVIII век. «Арап!» – шепчет Таня…»

Через шесть с лишним лет после того, как ее не стало, хожу по Ленинграду и вдруг начинаю ее игру, всюду замечаю крылатые фигуры. Какой удивительный мир! Подхожу к Адмиралтейству. На аллее играют малыши. Девочка что-то чертит. Другие раскраснелись от игры. «Вот здесь, – говорит девочка, – тропинка. По обе стороны кикиморы. Здесь Кузя – а Лешик уже вон там. Ну, кикиморы, визжите! А теперь чур я Кузя. А ты – Баба-Яга! А ты – избушка на курьих ножках! Я играю на дудочке. Изба, пляши!» Они играют в Кузьку, придуманного Таней. Кузька убегает из дома Бабы-Яги, они с Лешиком бегут по тропинке через болото. А кикиморы со скуки заставляют беглецов играть с ними и крадут волшебный сундук, сундук со сказками, положишь рисунок – расскажет сказку. Так и для Тани каждое изображение становилось сказкой. И вот ее мысль, ее душа, ее фантазия вошли в детскую жизнь. Знала бы она об этом!

Когда мы поселились на первом этаже в доме на окраине Москвы, Таня сразу завела по блокнотику: на кухне, у меня в кабинете и у себя в мастерской. Они лежали на подоконниках. На кухне – блокнотик, который назывался «Утренние прохожие». Из моего окна она рисовала «вечерних прохожих», никуда не спешащих.
А ее окно глядело на детскую площадку: она рисовала играющих детей и записывала их разговоры. Их тысячи – этих мгновенно запечатлевшихся на бумаге живых, узнаваемых фигур и лиц.

Акварель Татьяны Александровой

Жадность ее к изображению людей и цветов была так велика, что однажды на строительном пустыре, где ей понравились сразу малыш с собачкой и какой-то с виду непритязательный, но крепкий и веселый цветок («Какой молодец!» – сказала про него Таня), она принялась что-то искать, раздвигая траву палочкой, а потом и вовсе ползая по ней. «Очень хочется рисовать, – смущенно объяснила она. – А карандаш забыла. Вот и ищу, вдруг, на мою удачу, кто-нибудь потерял…»

Если она была хмурой, значит, ей не пишется. Если рассеянна, то думает, например, о бессмертии: «Как было бы замечательно жить хотя бы лет триста!» В ее повести «Таинственная тетрадь» («Пишу фантастику для подростков!» – радовалась она) есть глава о бессмертии. Оказывается, оно было бы нелегким испытанием. Но ведь иначе, посадив, например, секвойю, ты не сможешь увидеть, какой она станет в своей зрелости, через тысячу лет, а путешествия на другие планеты без бессмертия почти невозможны, как тут слетаешь в другую галактику, вернешься и расскажешь родным обо всем? И главное, пока нет бессмертия, то и сказку настоящую, равную народной, не напишешь, ведь она обкатывалась у народа веками, значит веками должен располагать и сказочник.

«О чем ты сейчас задумалась?» – спросишь ее во время прогулки.

«Видишь ли, – отвечает она, – у нас, в мире трех измерений, всегда не хватает времени. Правда же? А в мире четвертого измерения времени сколько угодно. Поедем в Калугу на Циолковские чтения? Надоело, в какое учреждение ни придешь, смотреть на дураков. А там чувствуешь себя словно в каком-то прекрасном будущем: кругом одни только умные лица! Почему люди не запретят войну? Неужели мы, человечество, еще такие дети или дураки? А, может, это глупость всех веков мешает миру: сколько ее накопилось в делах, умах и привычках?

Акварель Татьяны Александровой

Она была поразительно скромна и не позволяла говорить о себе, о своих работах. «Пусть Валюша или Андрюша Чернов прочтут свои стихи», – останавливала она собеседника. Кроме того она была настоящим педагогом, а настоящий педагог верит, что дети будут лучше, чем он сам. Если же он при этом художник, то, конечно же, овладев навыками и тайнами учителя, они станут рисовать в тысячу раз лучше, чем учитель. (Свои работы так уступали воображаемым шедеврам учеников.)

Когда она рисовала цветы (а это очень тихое занятие), птицы и звери в лесу переставали бояться. В такие минуты лес жил своей потаенной жизнью, и мы видели и чувствовали ее. Когда она рисовала детей, то рассказывала им сказки. Те даже и не замечали, что позируют. Лица детей на ее портретах чаще всего серьезные, иной раз печальные и всегда очень значительные. Таня считала, что психологический портрет ребенка любого возраста, написанный так, как великие мастера писали взрослых, может стать важным открытием нового искусства. Корней Чуковский говорил, что маленький ребенок – только черновик, набросок человека, каким он будет, став взрослым. В зависимости от воспитания и обстоятельств жизни он может стать «и Циолковским, и самым низкопробным делягой». Сказками Таня пробуждала в своих «моделях» их затаенную духовную жизнь и, рисуя их лица, пыталась заглянуть в будущее.

Она любила читать детям или собственные сказки, или рассказы о своем детстве, или свою «фантастику для подростков», как она ее называла, где, скажем, в сельскохозяйственной школе будущего один мальчик выводит пушистую змею, чтобы та, линяя, сбрасывала шкурку, из которой выйдет великолепный меховой воротник. А другой выводит роботов-червяков, которые по воле человека быстро и незаметно готовят почву к посеву без всяких плугов. При этом она раздавала детям бумагу, кисти и краску и просила их рисовать. А чтобы сказки были поинтереснее и посовременнее, она ездила на научные конференции – слушать физиков, биологов, исследователей космоса.

Как-то мы гуляли по берегу пруда. «Гляди, как отражается в воде эта чудесная береза. Знаешь, отражение – это искусство, создаваемое самой природой. А теперь найди ту же березу на берегу. И не найдешь! Видишь, в жизни скромна, а в отражении так заметна».

Такой и была она, Татьяна Ивановна Александрова. Была и осталась.

1 2 3 4

Новости

Случайное фото

 

Кузька. Офорт Татьяны Александровой Акварель Татьяны Александровой В. Берестов и С. Маршак. 1946 Археологические раскопки в Новгороде. 1948 В. Берестов и Ю. Казаков С женой Татьяной Александровой. 1968 Нью-Йорк. Перед отъездом в аэропорт. 2 апреля 1998

Обновления сайта